Михаил Решетников: коррупция должна оцениваться как государственное преступление

08212cc4fd82f0585fdde2f653bc8d5f

Психология коррупции – одно из самых молодых и, к сожалению, актуальных направлений науки. С помощью него можно найти ответы на вопросы: почему россияне настолько бояться государства, что готовы незаконно одаривать даже самых низовых его представителей? Мучают ли коррупционера муки совести? Поможет ли имущества победить взяточничество? Об этом «Первое антикоррупционное » расспросило автора книги «Психология коррупции. Утопия и антиутопия», ректора Восточно-Европейского Института Психоанализа профессора Михаила Решетникова.

— Михаил Михайлович, начнем с глобального: существует ли психологический секрет, некая формула победы над коррупцией в России?

— Сошлюсь на известного российского социолога и философа Александра Зиновьева, который обозначил коррупцию как «универсальный закон распределения и перераспределения жизненных благ», согласно которому «каждый нормальный гражданин урывает для себя столько жизненных благ, сколько позволяет его социальное положение и допускаемый в обществе уровень безнаказанности». Уровень безнаказанности – пока запредельный. — это преступление против государства, подрыв доверия и уважения к нему. Кроме того, и об этом не раз упоминалось, это подрыв экономики страны, поэтому должна оцениваться не как уголовное, а как государственное преступление, наряду с заговором, направленным на свержение действующей или изменением конституционного строя, изменой, шпионажем и так далее.

Недавно во властных структурах снова всплыл вопрос о конфискации. Оказывается он — сверхсложный, так как трудно вычислить всех родственников, на которых записано имущество коррупционера. Может попробовать пока находить не всех, а хотя бы ближайших? И требовать от «провинившихся» не возмещать украденное, а внедрять в общественное сознание, что украв даже чуть-чуть – теряешь все, даже нажитое ранее непосильным трудом. Проблема ведь давно стала угрожающей для государства…

— При этом многие уверены – без коррупции решать вопросы в России было бы намного сложнее. На Ваш взгляд, решение проблем через взятку – уже закономерность в отношениях россиян с властью?

— Если коррупция станет закономерностью, то нечего будет и обсуждать. Пока еще не стала, хотя фраза: «Цена вопроса?» — уже давно своеобразный словесный штамп.

— Существует ли психологический портрет взяточника? Есть ли нечто общее у инспектора ДПС, требующего с водителя за езду в пьяном виде десять тысяч и крупного чиновника, ворочающего миллионными госконтрактами?

— Такого портрета нет, а общее есть у всего общества – страх перед государством и любыми его представителями, которых нужно «одаривать» и почитать. Отчасти это «наследство», доставшееся нам от прошлого, отчасти – следствие упадка общественной морали после бездумной приватизации и все еще витающей в воздухе порочной идеи быстрой наживы.

Никакие законодательные меры, включая угрозу смертной казни, ничего не изменят – до тех пор, пока не изменится государственная и общественная мораль в отношении любых форм взяточничества и казнокрадства.

— Чем российский коррупционер оправдывает свои действия и мучает ли его совесть?

— Оправдание у них одно: «Так делают все». Существует много приличных людей, которые не берут , но практически не встречал тех, кому бы не пришлось их давать. А совесть – это «медаль», на обороте которой написано: «Страх осуждения социумом». Этого страха нет, прежде всего – у берущих. И пока их осуждение не станет публичным актом, пока взяточников и коррупционеров будут только тихо порицать, также тихо увольнять или переводить на другую работу, или даже тихо сажать – ничего не изменится.

 Коррупция была всегда. И будет всегда. Вопрос — в ее размахе и безнаказанности.

— Бытует мнение, что при тоталитарных режимах, например во время Сталина в , или Гитлера в Германии, коррупции почти не существовало. С точки зрения психологии здесь прослеживается закономерность, или это просто ностальгический миф о сильной руке?

Решетников— Коррупция была всегда. И будет всегда. Вопрос — в ее размахе и безнаказанности. Сейчас два последних критерия вообще не поддаются оценке. При тоталитарных режимах регуляция уровня коррупции осуществлялась не столько жестокими методами преследования, сколько через страх осуждения социумом: взяточник или облеченный властью вор должен был повиниться перед коллективом, перед партийным собранием, перед парткомом и так далее. При этом у «позорного столба» оказывались все его приближенные. Страдал не только коррупционер, но и вся его семья. Даже в период, когда семьи уже не преследовались, дети коррупционеров отказывались ходить в школу – было стыдно, их жены уезжали в отдаленные районы, где их никто не знал.

Сейчас стыда нет. От него отгораживаются высоким забором усадеб, или даже океаном, в крайнем случае – Ла-Маншем. А «старается» коррупционер, в первую очередь, как и все другие люди, для своей семьи. И если он обеспечил ее на пару поколений вперед, он может гордиться своим «самопожертвованием», и готов даже посидеть за это лет пять-семь (ведь даже работая в поте лица, он такой капитал мог бы «сколотить» лет за семьсот). Семья же оценит его жертву, и тоже будет гордиться таким предком. Скорее всего, уже в какой-то другой стране.

— Предположим, завтра Путин издает указ изжить коррупцию за месяц – это получится?

— Мораль не меняется по указу с конкретной даты. На это уйдут десятилетия. Но вначале нужно дать (опять же — моральную) оценку тем преступлениям против общественной морали и нравственности, которые были совершены и остались безнаказанными.

— Многие эксперты отмечают, среднестатистический россиянин воспринимает коррупцию лишь в самом конце списка своих проблем. После ЖКХ, плохого здравоохранения, бесконтрольной миграции. Почему человеку в обыденном сознании сложно сопоставить обшарпанный подъезд и коррупцию в управляющей компании,незаконных мигрантов на рынке и взяточничество в правоохранительных органах?

— У рядового гражданина и без коррупции слишком много более приземленных проблем. Поскольку в общественном сознании укоренилась идея о том, что коррупция – это порождение властных элит, он, естественно, и не задумывается об этом и не верит в то, что здесь можно что-то изменить. Попытайтесь убедить среднестатистического гражданина в том, что власть ни при чем, если украдены миллиарды, и никак не могут найти виновных. Да и примеры того, как непросто становится жить борцам с коррупцией, наши электронные и прочие СМИ демонстрируют с завидной настойчивостью.

Все затяжные дела коррупционеров, получившие общественный резонанс, – это прямой удар по стабильности государства и общества.

— Можно ли говорить хотя бы про обобщенное воздействие на среднестатистического госслужащего затяжной истории с делом «Оборонсервиса», или арестами мэров крупных городов? Воспринимает ли среднестатистический коррупционер их как реальную угрозу, или надеется – пронесет, я в политику не лезу, меня не тронут?

— Все затяжные дела коррупционеров, получившие общественный резонанс, – это прямой удар по стабильности государства и общества. Активация борьбы с коррупцией понемногу идет, но как реальная угроза для них, или как реальный позитивный сдвиг в общественной морали, пока не воспринимается.

Следствие по некоторым делам ведется годами, люди прячутся за конституционным правом, позволяющим не свидетельствовать против себя и своих близких, документы куда-то исчезают, капиталы куда-то уводятся, и это не способствует общественному оптимизму.

— Сегодня говорят уже не об одиночке-взяточнике, а о корпоративизации коррупции – подчиненные, собирая взятки, передают их начальству, те своему начальству… Есть ли у таких отношений, выстроенных в коррупционной иерархии, свои психологические особенности?

— В любых организованных сообществах постепенно складывается корпоративная культура и традиции – от самых маргинальных, до самых высших. Властные структуры на местах и на всех других уровнях не составляют исключения. И если кто-то приходит в уже сложившуюся структуру, как говорят, «со своим уставом», долго ему там не продержаться. Это проблема проблем. Но истоки ее известны.

В западном мире властные структуры исторически формировались из числа предпринимателей и среднего класса. Для всех остальных граждан были «одними из нас», а граждане – теми, кому этот чиновник служит, получая жалование. У нас чиновник всегда идентифицировал себя с государством, а появившаяся вначале 1990-х частная собственность, в его понимании, – это не государственная, люди, работающие в этом секторе экономики – «не наши».

Государство у нас было «строгое», и лишь совсем недавно разрешило заниматься предпринимательством. Чиновники, которые и олицетворяют государство, активно используют свой разрешительный статус. По их разумению, это не вы занялись бизнесом, а мы вам разрешили заняться бизнесом, и только под нашим надзором. Поскольку законы у нас с петровских времен пишутся так, что их можно истолковывать по-разному, чиновник этим пользуется, и берет мзду за то, как он их истолковывает в каждом конкретном случае. Создание «дочерних» частных предприятий самих чиновников появилось чуть позднее, и внесло свой особый вклад в эту проблему, но весь бизнес в стране поделен на «наш» и «не наш», с принципиально разным отношением со стороны госаппарата.

Андрей Кошик
http://pasmi.ru/archive/100341

Комментарии закрыты